Публикации

Приход это, конечно, прежде всего евхаристическая община. Это люди, через Литургию свидетельствующие искупительное страдание и воскресение из мертвых Сына Божия. Все остальное – как получится, по мере талантов, энергии, многолюдства или, напротив, малолюдства. По мере и в зависимости от многих вторичных факторов: культурных, финансовых, этнических, географических…

Можно построить большой храм. Можно построить даже огромный храм, и на стадии строительства жить вопросами снабжения, финансирования, организации процесса. Эти труды дадут пастве и настоятелю ощущение реального единства, проистекающего из общих, всякому глазу видимых, забот. Но реальные приходские вопросы возникают позже, когда уже все построено и даже освящено.

Есть внушительные и вместительные храмы, где видимость жизни создается курсами английского языка, организацией зубоврачебных кабинетов, паломнических поездок, спортивных лагерей, и т.д. Там даже могут служить каждый день, но к Причастию подходят «полтора» человека: старушка-причетница и кричащий (спящий) младенец.

На лицо кризис церковного сознания или, проще сказать, евхаристический кризис, из которого, если сознательно не выходить, ехать будет некуда. Одно дело – дикий народ и разрушенные храмы. Но совсем другое дело – множество прекрасных храмов и такой же дикий народ, не идущий к Чаше, не слышащий проповеди, не знакомый с Писанием.

Поэтому, не взирая на побочные проблемы, вернее, не давая побочным проблемам статус главных проблем, нужно озаботиться превращением приходов в евхаристические общины.

Для этого нужен лидер, и лидером этого процесса может быть только евхаристический предстоятель, т.е. священник или епископ. Любые другие процессы может возглавлять и вести за собой мирянин или диакон. Любые, но только не этот.

Глава евхаристической общины это тот, кто причащается всякий раз, когда служит, и кто жалеет сердцем о том, что прихожане его, в силу накопленных исторических ошибок, не могут причащаться как он, или, хотя бы, значительно чаще, чем причащаются сейчас. Реальность евхаристического приобщения к Христу и блеклость на фоне этого приобщения всего остального должна побуждать его к труду. Терпеливо, не обижая тех, для кого «раньше так не было», никого не прогоняя, но всех зовя к себе, ему предстоит годами объяснять Литургию и звать к ней. Объяснять предстоит не столько ее чинопоследование, сколько внутреннюю красоту и органическую связь с Евангелием. Ведь в отрыве от Литургии Евангелие не понятно. И христианство пустеет по мере удаления от Чаши, а зловещую пустоту лихорадочно пытаются заполнить «социальным служением» et cetera.

Но такой же вопрос уместен, если в храме - только молодежь, а стариков не видно. Вы что, гнушаетесь теми, кто прожил большую часть своей жизни? Или в поисках богословских истин вы утратили способность изъясняться просто и доступно, так, чтобы старик и ребенок понимали вас?

Это дело священства. Такое же грешное, как все остальное человечество, но все же одетое неизреченной благодатью, оно – священство – должно совершить невозможное. Оно должно трубить в серебряные трубы и ходить крестным ходом вокруг иерихонских стен, пока те не рухнут. Его должен вдохновлять епископ и должны поддерживать прихожане. На деле же он может находиться между молотом архиерейской власти и наковальней людского непонимания. Кажущийся дерзким для одних, непонимаемый другими, он должен пить Христову Чашу. Поскольку и Сын Божий был не понят одними, не услышан другими и осужден третьими.

Впрочем, стоит уйти от некоторых тем до времени и вернуться к главному – молиться вместе, причащаться вместе и возрастать в любви к Искупителю, Первому возлюбившему нас, есть цель всякого прихода. 

Нам не нужно хвалиться, ибо мы очень больны. Нужен какой-то негласный мораторий на самохвальство и дифирамбы в адрес самих себя. Вместо этого нужно потрудиться хорошо понять и почувствовать тот исторический момент, в котором мы находимся. Нужна кропотливая работа по собиранию мыслей и знаний. Тяжелый умный труд, совершаемый незримо, обязательно даст со временем свои плоды.

Жизнь, конечно, как-то будет двигаться дальше. Полного совпадения идеалов и реальности нам не видать. Худо-бедно, хромая на оба колена, мы в любом случае добредем до Страшного Суда за выслушиванием нелицеприятного приговора. Кто не верит в это, тот весел, глуп и самоуверен.

Но стоит все-таки попробовать понять, что является главным, а что второстепенным; что относится к сущности Церкви, а что – к сменным одежкам. Ведь и в жизнедеятельности организма не равный вес имеет работа сердца, с одной стороны, и цвет нанесенного макияжа, с другой. Если так в отношении обычного тела, то почему должно быть иначе в отношении Тела Церкви?  

Будем думать и плакать. Больше мало что остается.

«Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать», - говорил Александр Сергеевич. Священнику его слова должны быть понятны более, чем кому либо.

Но будущее не проклято с тем, чтобы только пугать нас воплощаемым Апокалипсисом. Будущее порадует нас еще не раз чувством живой близости к Господу, Который был мертв, но се жив во веки! Аминь!

И будет являться эта радость, главным образом, на богослужении, в одном из тех приходов, где службу все знают и любят, где священник знает всех прихожан, где людей много и все они стоят на молитве, как свечи, и как свечи же горят ровным огнем, без треска и копоти.